live124578 (live124578) wrote,
live124578
live124578

Category:

Немного радости и чуток юмора и афоризмов от "суровых, мрачных, печальных и ревущих" православных

У владыки Василия Родзянко была трагическая судьба, но при этом он был человеком светлым, веселым, любил шутку.
Он всегда приводил слова Серафима Саровского:" Угрюмость - это печать сатаны, она иссушивает и ожесточает душу. А веселие - не грех, потому что оно размягчает сердце. Смехотворство от плоти, от живота, а улыбка - от души."
И, действительно, улыбка почти не сходила с его лица. Он любил веселые истории, и сам рассказывал их.


Будучи еще протоиереем, владыка Василий приехал на остров Патмос. Ему нужно было подняться на вершину горы в монастырь. А ноги-то у него больные с детства.
Тогда местные жители предложили ему ослика. Нужно сказать, что владыка Василий вышел ростом в своего деда - под два метра. Одет он был в широкую и легкую греческую рясу. Он сел на ослика, поджал ноги, поехал. И вдруг раздался вокруг взрыв хохота.
Широкая ряса целиком закрыла осла, остались видны только четыре тоненькие ножки. Представьте себе - величественного старца, который поднимается в гору на четырех ослинных ножках.
"Я разгадал один из мифов Греции - миф о кентаврах, точнее, об ослокентаврах!"- смеялся владыка.


Однажды в Сербию, в годах 30-х, приехал патриарх Албанской церкви. Он служил и в нашей зарубежной церкви.
После службы протодиакон по чину возглашал многолетие и, когда дошел до слов "митрополиту Тиранскому и Дурацкому", то продолжать дальше не смог. Смеялся он, смеялся весь собор к великому удивлению высокого гостя.
Ну, не виноваты же были они, что столица Албании - город Тирана, а второй город - Дурацы, и что полный титул гостя звучал так: "Патриарх всей Албании, Митрополит Тиранский и Дурацкий".


Деикол (Деле) Лурийский (ок. 625). Ирландец, один из спутников св. Колумбана, основавший монастырь в Луре (епархия Безансона) и тут скончавшийся. Аскет он был суровый, но такой мирный и радостный, что св. Колумбан однажды его спросил: “Деикол, что ты всегда улыбаешься?”. “Потому что никто не может отобрать у меня Бога”, - ответил тот. Giradot J. La vie de St Desle. 1947. Память 18 января. Католический святой, но сей муж почил еще до разделения Церкви. Вот из православной энциклопедии - Деи́кола [лат. Deicola, Deicolus; ирл. Dichuil; франц. Deicole, Desle] († ок. 625), св. (пам. по Римскому Мартирологу 18 янв.), основатель мон-ря Лутра (совр. Люр, деп. В. Сона, Франция). Ирл. монах, по преданию, один из спутников св. Колумбана, покинувший вместе с ним родину. http://www.pravenc.ru/text/171591.html


Второй день Светлой седмицы. Идут навстречу две женщины: "Здравствуйте! Хотите поговорить о Боге?" Отвечаю: "Христос Воскресе! Конечно!" Они: "А, извините." И пошли дальше...


Самые последние годы жизни Владыка Иоанн провел в своей квартире, в районе новостроек. Дом его стоял неподалеку от ярославского ломбарда.
— Вот и хорошо, — сказал я ему, — вам не трудно будет при случае отдавать в залог ваши кресты и панагии...
По счастию, шутка эта не имела под собою почвы. Патриархия обеспечила Владыке вполне пристойное одержание, а епархия оплачивала труд женщины, которая была у него горничной и кухаркой.
Пока у него было достаточно сил, он продолжал служить в соборе, а дома занимался переводами, писал агиографические и научные статьи... Ясность ума, живость, интерес к людям, чувство юмора он сохранил до самой смерти.
Последний раз я побывал у него месяца за четыре до его кончины. Я уже служил в Московской области, а в Ярославль продолжал наведываться ради того, чтобы встречаться с ним и еще некоторыми близкими мне людьми. Тогда я пробыл у него совсем недолго, ему даже в креслах было сидеть трудновато — то и дело начинались приступы стенокардии. Но он был все тот же — смеялся, явно был рад моему посещению.
Ко Господу он отошел 25 марта 1989 года, в субботу. Телеграмма ко мне в Егорьевск пришла слишком поздно, на похороны я не попал, о чем до сего дня сожалею. Похоронили его в ограде кафедрального собора, того самого, где он прослужил два десятилетия. На могиле его много живых цветов, там почти всегда горят свечи, а вокруг люди, по большей части так или иначе облагодетельствованные им.
Я молюсь об упокоении его души всякий день, и я горд, я счастлив, что Господь судил мне принять благодать священства именно от его рук.
Пусть простит меня Бог, но я дерзаю думать, что он заслужил Царствие Небесное, ибо из всех известных мне архиереев, да и вообще из всех духовных лиц, пожалуй, он один заслуживает лесковского наименования — "младенец в митре".


Помнится, по какому-то делу я зашел в облисполком к тогдашнему уполномоченному А.Ф.З. Это было года через два после моей хиротонии, когда он перестал относиться ко мне с подозрением.
— Ну, как вам наш Митрополит? — спросил меня уполномоченный.
Я стал искренне хвалить Владыку Иоанна.
А он мне сказал:
— Это все так... Только уж слишком он добрый. Никого не хочет наказывать.
Много позже, когда Митрополит был уже на покое, я пересказал ему этот разговор. Владыка улыбнулся, а потом заговорил вполне серьезно:
— Это мой принцип. За все годы своего епископства я "трости надломленной не преломил, и льна курящегося не угасил" (Мф. 12, 20). Один только раз я хотел снять сан со священника, он ударил женщину... И то я в последний момент раздумал. Он написал мне в письме: "Владыка, вы лишаете меня профессии. Я ведь окончил семинарию, я ничего больше не умею делать..." И я его простил...


Помнится, одна довольно скверная баба из моих прихожанок, которую я наказал, поехала и пожаловалась на меня Митрополиту. Он немедленно вызвал меня к себе, и этой встречи с ним я никогда не забуду. Владыка просительно заглядывал мне в глаза и буквально умолял:
— Ну, пожалуйста, я вас прошу: помиритесь вы с нею...


Повторяю: были в епархии им недовольные, были у него и недоброжелатели. Говорили, что у него недостаточно твердая воля, что он безропотно починяется распоряжениям властей, что слишком сильно поддается влиянию своего несимпатичного секретаря... Но Митрополит знал, что делал. Самой главной заботою его было сохранить по возможности все открытые храмы, и он почти всегда своего добивался. В Ярославской епархии при нем было 80 храмов, а в соседних по 40, а то и меньше... За годы святительства он рукоположил 82 священника, и это в столь тяжелые для Церкви времена.
Справедливости ради надо добавить, что среди множества ставленников Владыки — увы! — не все оправдывали его доверие, бывали и таки, кто приносил Митрополиту неприятности и даже хлопоты, но есть и весьма достойные, отличающиеся высокой культурой и преданностью Церкви. О таких клириках он говорил:
— Это — драгоценные камни, украшающие мою митру.


И теперь, принося дань любви и благодарности Владыке Иоанну, я с полным основанием могу отнести к нему замечательные слова, которые Н.Лесков написал о Митрополите Киевском Филарете (Амфитеатрове):
"Так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра, которое как будто с ним родилось, жило с ним и... с ним умерло..."


Один из клириков епархии как-то полушутя спросил Владыку Иоанна касательно его секретаря:
— А отец Г. в Бога верит?
Митрополит на секунду задумался и сказал:
— Нет, все-таки верит...


Молва передает такой случай. Некий "неуемный" архиерей, очень строгий по отношению к подчиненным, в день Тезоименитства получил от своих клириков подарок — изящную и дорогую панагию. Подношением этим Владыка был весьма доволен до той минуты, пока не разглядел на оборотной стороне панагии гравировку. Там были слова из какого-то будто бы акафиста Божией Матери:
"Радуйся, зверонравных владык сердца умягчающая!"


Когда я служил на сельских приходах в Ярославской епархии, мне довелось познакомиться с одной замечательной в своем роде песней. Надо сказать, ее помнили наизусть практически все мои немолодые прихожанки. Я не поленился и записал слова этого своеобразного "шлягера", он представляется мне любопытным свидетельством о вкусах и нравах отдаленной эпохи.
Вот этот текст.

В небе сияла луна серебристая,
Ветер слегка поддувал,
Речка тихонько журчала волнистая,
Лес будто что-то шептал.

Мы в этот миг с ней сидели в объятиях,
Слушали песнь соловья,
Мне не забыть этих милых лобзаний,
Я буду их помнить всегда.

Долго мы с ней под сиренью сидели,
Быстро пред нею я встал,
Щечки у ней, словно розы, алели,
Пред ней на колени упал.

Правую руку на сердце положил,
"Я вас люблю", прошептал.
Горячее сердце в тот миг встрепенулось,
Я горько пред ней зарыдал.

"Не плачь, друг мой милый, тебя умоляю,
Ведь я тебя тоже люблю.
Давно, уж давно по тебе я страдаю,
А быть я твоей не могу.

Отец мой священник, ты знаешь прекрасно,
А ты, милый мой, коммунист,
Советскую власть он не любит ужасно,
Он ярый у нас монархист.

Твоею он быть не позволит, я знаю,
Перечить отцу не хочу.
Отца своего я люблю, уважаю,
Покинуть его не могу".

"Ой же ты, девица милая, красная,
Брось, позабудь ты отца!"
"Ты просишь, мой милый, но просьба напрасная,
Не брошу отца никогда!"

"Последнее слово скажи, дорогая,
Ты будешь моей или нет?"
"Твоей я не буду, еще повторяю,
Последний мой этот ответ".

И впала мне в голову мысль таковая:
Убью я ее и себя,
Пусть примет в объятья земля нас сырая,
Тогда и забудет отца.

Тогда же я быстро достал из кармана
Свой черненький новый наган,
И тут совершилась ужасная драма,
По сердцу прошел ураган.

Револьвер она увидала, вскочила,
Должно быть, хотела бежать...
Горячая пуля в висок угодила,
Пыталась она закричать.

Рану руками она ухватила
И пошатнулась слегка,
Горячею кровью себя окатила
И, бедная, тут умерла.

Я оглянулся — все было спокойно,
Лишь месяц сиял над рекой,
Револьвер направил в висок я проворно
Привычною правой рукой.

Руки ослабли, в глазах потемнело,
И я в этот миг задрожал,
Револьвер упал на холодное тело,
Я память тотчас потерял.

Очнулся в больнице, и врач предо мною,
Он в белой одежде стоит,
И что-то он делает тут надо мною,
И молча в глаза мне глядит.

Судите, пред вами всю правду открою,
Судите — виновником я!..
Вяжите, товарищи, руки цепями
Священнику вы за меня.

А мне, как партийцу, расстрел присудите
За то, что закон нарушил,
И рядом с красоткой меня положите,
Которую крепко любил.


Ко мне в храме подошла женщина и говорит:
— Мне дочка консервы привезла: рыба кит. Только я сомневаюсь, можно ли ее есть?
— А почему же нельзя?
— Да ведь кит-то святая рыба.
— С чего это ты взяла?
— А как же? Ведь она пророка Иону выплюнула.


Ну, а теперь о том, какими крепкими оказываются порой наши "скудельные сосуды".
В храме под Ярославлем, где я прослужил пять лет, была старушка староста. (Когда я там появился в 1982 году, ей было уже далеко за 80.) Мне рассказали, как она сохранила для своего храма звон, да такой, какого нет во всей епархии. В пору хрущевских гонений ее вызвал областной уполномоченный и приказал колокола снять. А она твердо сказала:
— Когда меня из храма вынесете, тогда и колокола снимите.
И в конце концов от нее отступились — так и звонят там колокола по сию пору.


Среди тех, за кого я молюсь на каждой литургии, покойная монахиня Мария. В миру ее звали Анной, она была алтарницей в Скорбященском храме на Большой Ордынке. Родом она откуда-то из-под Костромы. В их селе, судя по ее рассказам, был замечательный священник, который, между прочим, не благословлял своих духовных чад вступать в колхоз. По этой самой причине Анна и уехала в Москву, долгие годы была домашней работницей, а потом получила комнату и стала трудиться в храме. Под конец у нее стали болеть ноги, ничего делать она уже не могла, но в церковь добрые люди ее еще приводили.
Вот, помню, в Великую Субботу сидит она в пустом храме на табуреточке перед иконой Божией Матери и плачет горькими слезами. Я подхожу к ней:
— Что ты плачешь?
— Как же не плакать-то?.. Ведь я в этот день всегда и в алтаре и в храме прибиралась, а теперь вот не могу... Другие делают, а я не могу...
В конце концов ноги у нее отнялись совершенно. Помогать ей и убираться к ней приходили, но большей частью она лежала на своей кровати совсем одна.
Я, помнится, навестил ее и говорю:
— Тяжко тебе все время в одиночестве?
— Нет, — говорит, — не тяжко...
Потом помолчала и добавила:
— Я — человек малограмотный... Вот другие проповеди в книжках читают, а мне это трудно... Я все жития любила читать — это мне понятно... Вот помню, читала я житие одного Преподобного. Его привязали к лошадям и волокли по каменистой дороге. А он в это время только молился: "Господи, умножь во мне веру". Вот так и я лежу здесь и потихоньку молюсь: "Господи, умножь во мне веру".
Свидетельствую: и мужество и веру сохранила матушка Мария до последнего своего вздоха.


Из той же самой костромской деревни, что и эта монахина, была еще одна замечательная женщина — просфорница Екатерина. Она тоже трудилась в храме на Ордынке. Так и вижу ее лицо — застенчивое, кроткое, благоговейное... Ей Господь благословил исполнять свое послушание едва ли не до последнего дня жизни. Помнится, привел меня Бог в храм на Ордынку, когда ее отпевали — я уже был в сущем сане и служил под Ярославлем. Помню разговор с ее родной сестрой.
— Хорошо, — говорю, — что Катя почти не болела, так и померла на ногах.
А она мне:
— Нет, батюшка, жалко.
— Чего же тебе жалко?
— Жалко, что уж совсем не поболела. Даже ни одного месяца не дала за собою поухаживать...
Вот какие это люди.


Наши отношения с Владыкой Киприаном в течение двух десятилетий омрачались только одним — он был самый истовый и искренний "сергианец", какого только можно себе вообразить. (Он, бывало, даже когда в молитвах поминал почивших патриархов, говорил: "великого Сергия".) Он совершенно серьезно полагал, что между Христианством и коммунизмом нет непреодолимых противоречий. Идея эта в начале века благодаря Владимиру Соловьеву и его многочисленным последователям была весьма и весьма распространена в интеллигентской среде, и наш Владыка несомненно должен был впитать ее, что называется, с молоком матери. (Не забудем притом, что именно будущий Митрополит Сергий в свое время был председателем печально известного религиозно-философского общества в Петербурге.) Я не уверен, что архиепископ Киприан когда-нибудь в подлиннике читал знаменитый доклад В.Соловьева "О причинах упадка средневекового миросозерцания", но могу засвидетельствовать, что евангельскую притчу "о двух сынах" (Мтф. 21, 28-31) он трактовал точно так же, как Соловьев: под первым сыном подразумевал христиан, а под вторым — неверующих, собственно говоря, комунистов.
Переубедить его в этом пункте было совершенно невозможно. Помнится, он просто отмахнулся от замечательной статьи Льва Тихомирова "Альтруизм и христианская любовь", когда я дал ему ее прочитать. Как-то я привел ему мнение Преподобного Серафима Саровского, который категорически запретил своим ученикам иметь какое-либо общение с революционерами по той причине, что "первый революционер был сатана". Владыка на это мне ничего не ответил, просто промолчал.
Но при этом, повторяю, убеждения его были совершенно искренними, и он горячо желал распространить свою наивную просоветскую веру не только на меня, но и на таких вполне неподходящих для этого лиц, как, например, покойный протоиерей Александр Мень или математик И.Р.Шафаревич. С этой целью Владыка по собственной инициативе встречался с ними и, разумеется, в обоих случаях нисколько не преуспел.
Я, грешным делом, иногда уклонялся от споров с ним, щадил его, боялся сердить и волновать, в особенности в самые последние годы. Но все же время от времени показывал коготки, и он всегда знал, что я отнюдь не во всем с ним согласен.
Вот кое-что из наших разговоров.
Несколько раз при мне Владыка рассказывал, как ставил в затруднительно положение наших и немецких (ГДР) чиновников таким "каверзным" вопросом:
— Что общего между коммунистами и самыми ярыми антикоммунистами?
Разумеется, собеседники его затруднялись на это ответить. Тогда он не без торжества говорил им:
— И те и другие считают, что между Христианством и коммунизмом нет ничего общего.
Однажды, когда он рассказал это, я произнес:
— Владыка, на месте ваших собеседников я бы нашелся, что вам ответить.
— Ну, а что бы ты сказал?
— Я бы сказал так. Если я украду у вас митру и саккос, буду их надевать — у нас с вами будет нечто общее. Вы — в саккосе и митре, и я... Однако же при этом вы являетесь архиереем Вселенской Церкви, а я — воришкой, который носит епископское облачение.
— Значит, есть что-то общее? — сказал он.
— В этом смысле — есть, — сказал я.


В другой раз он мне говорит:
— Значит, ты вовсе в коммунизм не веришь?
— Не верю, Владыка. А вы неужели верите?
— Я верю.
— А в какой коммунизм вы верите? В наш? В китайский? В югославский или эфиопский?..


Он мне:
— Ты, наверное, потому так любишь отца Иоанна Кронштадтского, что у него проповеди против социалистов.
— Нет, — говорю, — не только за это, Владыка.


Помнится, одним из самых длительных споров наших с Владыкой был спор об А.Солженицыне и его "Архипелаге". Это происходило в самый разгар скандала в связи с публикацией вещи.
Надо сказать, за всенощной Владыка всякий раз проповедовал. И вот после очередной нашей с ним беседы о Солженицыне он стал говорить на тему любви к родине. Это чувство, по его понятиям, подразумевало принятие большевизма и безоговорочную поддержку режима. При этом подразумевалось, что такие писатели, как Солженицын, наносят стране вред.
Окончив проповедь Владыка вернулся в Алтарь и, повернув ко мне голову, сказал:
— Ну, ты понял?
Вместо прямого ответа я проговорил:
— Кесарь и прокуратор — это еще не родина.


И еще на ту же тему. Владыка никогда к проповедям специально не готовился. Почти всегда это бывала чистая импровизация. И даже было у него нечто вроде игры. Когда приходил какой-нибудь новый человек, Владыка перед тем, как выйти на амвон, мог спросить гостя:
— О чем сказать проповедь?
И если пришедший высказывал какое-нибудь пожелание, архиепископ тут же начинал говорить на заданную тему.
Помнится, был на Ордынке какой-то священник из Америки. Он попросил Владыку произнести проповедь об исцелении Господом слуги центуриона (Мтф. 8, 5-13).
А я тут не удержался и говорю:
— Владыка, скажите о том, как Спаситель благотворил оккупантам своей родины.
Он взглянул на меня и сказал полушутя:
— На поклоны поставлю.


Вообще же проповедник он был превосходный. Разумеется, если не касался политики или мнимого "сродства" Христианства с коммунизмом.
За каждым богослужением, которое он возглавлял, Владыка Киприан непременно проповедовал. Но мало того, проповеди его составляли целые циклы, и если какой-нибудь человек слушал их в течение всего года, он мог получить вполне связное понятие о евангельском учении, Церкви, таинствах и богослужебном уставе.

Как-то Владыка рассказывал, каким образом ему удалось уговорить старого московского уполномоченного Трушина (в мое время на это месте сидел уже некто Плеханов), чтобы тот дал согласие на рукоположение одного из иподиаконов.
— Я ему говорю: "Он у нас уже все пробовал — в институт поступал и на гражданской работе был — ничего у него не выходит. Видно, быть ему диаконом..." Трушин засмеялся и говорит: "Ладно, рукополагайте!.." А с Плехановым такая сцена была бы невозможна.
Я тут говорю:
— А тем более с Ульяновым.
Владыка удивился:
— А кто такой Ульянов?
— А вы вспомните, кто такой н а с т о я щ и й Плеханов...


Вообще же юмор был присущ ему в высокой степени. Вот я вспоминаю, как сопровождал его при посещении английского павильона на международной выставке. Там нас принимал мой покойный приятель, ирландец Майк Туми, разумеется, католик. Он был весьма польщен приходом православного архиепископа и, когда мы сели за стол, осведомился, что высокий гость будет пить. Владыка сказал:
— Как священнослужитель и монах я должен сказать: только воду. Но как гость я говорю: то, что мне предложит хозяин.
Мистер Туми ответил:
— Но ведь был уже такой случай, когда вода превратилась в вино.
— Да, был, — подтвердил Владыка, — но до этого было уже много выпито.


Владыка Киприан не терял чувства юмора и во время своих приступов гневливости. Даже так, достаточно было его рассмешить, как гнев угасал. Помнится, на одном богослужении произошла какая-то путаница. Владыка в Алтаре допрашивал всех с целью выявить виновного в недоразумении. Вот он обращается к протодиакону о. Г.Л.:
— Хорошо. Но вот ты... Ты ведь хорошо службу знаешь. Он тебе ни к селу ни к городу подает кадило... Зачем ты его взял?
Протодиакон опасливо смотрит на архиерея и говорит:
— На всякий случай...
Общий смех, Владыка смеется сильнее прочих...


Надо сказать, Лескова он очень любил и знал великолепно. Иногда он вспоминал и повторял специфическую шутку, которая приводится в "Соборянах":
— Что такое "бездна бездну призывает"? Поп попа обедать зовет.
("Бездна бездну призывает гласом хлябей своих" — стих псалма.)
Как-то я пригласил архиепископа к себе в гости. Когда мы договаривались о дне и часе его приезда, я сказал:
— Владыка, помните, что такое — "бездна бездну призывает"?
— Как же, — говорит, — это поп попа обедать зовет.
— А что такое "бездна архибездну призывает"?
Он засмеялся и сказал:
— Ты хочешь сказать, поп архиерея обедать зовет?..


У него была в высочайшей степени развита способность ладить с людьми, и притом с самыми разными. От архиереев и важных советских сановников до простецов. Надо было видеть, как к нему относились официанты, продавцы, банщики, шоферы. И вовсе не только потому, что он щедро раздавал чаевые, все эти люди ценили его уважительное отношение к себе и к своей профессии. Особенная дружба связывала его с водителями. Один из них — Владимир Николаевич Климанов — был одним из самых близких и преданных ему людей. Надо сказать, Владыка очень любил путешествия по Подмосковью. Он говорил:
— У меня теперь какие главные расходы? На такси да на баню...
На это я ему отвечал:
— Вы, Владыка, свои капиталы изничтожаете не мытьем, так катаньем...


Когда он ехал на такси и при этом не спешил на богослужение, очень часто брал к себе в автомобиль попутчиков. А если видел женщину с ребенком, которая ловит машину, — останавливался непременно и бесплатно отвозил в нужное место. Одним из его развлечений было такое: он останавливал машину во дворе своего дома на Косинской, на заднее сиденье набивался целый десяток ребятишек, и начиналось катание по всей округе...


Вот еще забавная автомобильная история. Дело было в какой-то советский праздник, кажется, на самое 7 ноября. Владыка на такси ехал с одним из постоянных своих водителей. У обочины они увидели старичка, который пытался остановить машину. Архиепископ велел затормозить, и его поместили на заднее сиденье. Только когда машина покатила дальше, Владыка и шофер заметили, что дедушка этот сильно пьян... Но мало того, обратив внимание на характерную внешность архиерея, новый пассажир стал на чем свет стоит ругать попов... Тогда шофер остановился, взял пьяного за ворот и вышвырнул из машины. А поскольку день был праздничный, автомобиль сразу же окружили люди, желающие ехать. Один из них указал на архиепископа и подобострастно спросил водителя:
— А этого тоже будете выкидывать?


В восьмидесятом году, когда меня посвятили в священники, мне достался деревенский приход, один из самых бедных во всей Ярославской епархии. Приезжая оттуда в Москву, я непременно всякий раз встречался с Владыкой. Как-то ведет он меня по обыкновению обедать в "Метрополь" и вдруг говорит:
— Раньше я тебя просто так, как дармоеда, кормил, а теперь — помогаю неимущему духовенству.


Когда речь заходила о старости, Владыка говорил:
— Вот один из печальных признаков моего возраста — не остается никаких авторитетов, нет уже таких людей, которыми бы ты восхищался, чьим мнением особенно бы дорожил...
Когда я познакомился с ним, ему не было и шестидесяти. Семидесятилетний юбилей он отпраздновал, когда я был уже в сущем сане. Надо отдать ему должное, годы почти не сказывались на нем — по-прежнему уверенно звучал голос, столь же твердой была походка. Однако же стал он утомляться во время длительных богослужений.
Больше всего он страшился двух вещей — старческого слабоумия и какого-нибудь тяжелого недуга, который мог бы надолго приковать его к постели. Но Бог его миловал. И не только миловал, но и послал такую кончину, о какой священнослужитель может только мечтать. В ноябре 1986 года по благословению Владыки Киприана я уехал из Ярославской епархии, ушел за штат с тем, чтобы просить себе места в Подмосковье. Все четыре месяца, пока я не получил нового назначения, я не пропускал ни одной архиерейской службы на Ордынке. Так прошел Рождественский пост, самое Рождество Христово, Крещение, Сретение, Прощеное воскресение и даже первая седмица Великого Поста. (Лишь впоследствии я понял, что Господь дал мне великое утешение: ровно через двадцать лет после того, как я появился в Скорбященском храме и сблизился с Владыкой, я провел с ним это время, смог еще и еще раз усвоить его уроки, запомнить, навечно запечатлеть в памяти его облик.) В пятницу на первой седмице Поста я получил указ Митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия о принятии в клир Московской епархии и назначении в храм города Егорьевска. Владыка, который об этом хлопотал, порадовался за меня и сказал:
— Ну, все, ты уже на ногах. Больше у меня ни перед кем обязательств нет.
Надо сказать, что мы — его приближенные — никак не думали, что он умрет так скоро. Нам всем казалось, что ему еще жить и полноценно служить по крайней мере лет пять, а то и больше. Но сам Владыка явно чувствовал приближение смерти и довольно часто говорил об этом. В последний раз я видел его в пятницу вечером на пятой седмице Поста. Я пришел на Ордынку задолго до богослужения, поднялся к Владыке на колокольню. Приближалась Пасха, и я напечатал для него поздравления к празднику, он должен был их подписать, а я запечатать и отправить многочисленным адресатам.
Я ему говорю:
— То-то все удивятся, что ваши письма идут из Егорьевска.
Владыка усмехнулся:
— Скажут, выселили меня на сто первый километр.
Службу того дня — "похвалу Богородице" — он очень любил. Непременно сам читал весь канон и значительную часть акафиста.
Облачали Владыку в Алтаре.
Я стоял возле него и держал митру — старинную, золотой парчи, с серебряными иконками.
И тут я вдруг возьми и скажи:
— Из всех ваших митр эта — самая моя любимая.
Он повернулся к старшему своему священнику отцу Борису Гузнякову и сказал:
— Вот умру, отдашь ему эту митру.
Мы все дружно запротестовали:
— Что вы, Владыка...
— Живите себе на здоровье...
А он, не обращая на нас внимания, продолжал говорить отцу Борису:
— А в гроб меня положишь в розовой митре. Не жалей ее. Облачение розовое, в котором я посвящался...
И он еще раз повторил все, что касалось его погребения.
После службы я проводил Владыку к автомобилю.
На прощание он мне сказал:
— А ты на Пасху мне поздравление не пиши. Приедешь, так поздравишь...
(И действительно, писать мне уже не пришлось, на третий день Пасхи я побывал у него на могиле.)

ТВАРНЫЙ СВЕТ.
Прихожанка священнику на исповеди:
- Я, батюшка, вчера правило вычитывала, и лампочка погасла. Так, может, мне и не причащаться?

Некий лжекатакомбный "епископ" в интервью:
- Меня патриархийный Владыка отпел заочно на панихиде, но я ушел в молитву и отвел кармический удар


ПОДСОЗНАНИЕ.
Оговорка диакона во время службы:
- К корефанам святого апостола Павла чтение…


КРЕСТНАЯ СИЛА.
Спрашиваю на тренировке партнера, молодого человека:
- Крест-то ты даже во время спарринга не снимаешь?
- Крест нательный нельзя снимать - мне один рэкетир объяснил. И сам он никогда не снимает. У него даже в руль автомобиля иконка вделана. Бандиты - они все очень верующие…


ДУХОВНЫЕ СТИХИ.
Из письма в редакцию церковной газеты:
И если злых дел будет больше
На чаше Божиих весов,
То, увы, вы пойдете
В геенну бесов…


Диалог у Чаши:
- Как тебя зовут?
- Михаил Алексеевич.
- Причащается раб Божий младенец Михаил...


Стоим с певчими на Сретенье в храме, конец службы уже...все ко кресту идут, и тут батюшка поздравляет всех с Днем православной молодежи. переглядываемся (девушки кому за 35...) - а м ы то кто уже? в бабки рано, на молодежь не тянем... И тут Анечка певчая говорит: А мы - Почетная молодежь!")))))

ПРИТЧЕЙ ЧТЕНИЕ 😊
Бабка пришла к священнику с вопросом: что делать с дедом? Совсем несносный стал! Спорит, неправоты своей не признает, ругается! Сладу совсем нет! Батюшка дает ей бутылку с водой и говорит: это святая вода, как только дед порог переступает после работы, или как только он голос повышает, - сразу набери в рот святой воды и держи сколько сможешь. Чем дольше держишь, тем больше святая вода поможет! Кончится вода в бутылке, еще придешь.
Через неделю бабка бежит еще за водой: спасибо, батюшка! Помогла святая водичка! Дед теперь шелковый, спокойный. Жизнь у нас теперь, ну просто на зависть соседям - тишь да гладь! Налей-ка, батюшка, еще святой водички!


У настоятеля монастыря спрашивают:
- А у вас в монастыре святые есть?
- Святых нет, но чудотворцев много.


Михаил Ардов. "МЕЛОЧИ АРХИ... ПРОТО... И ПРОСТО ИЕРЕЙСКОЙ ЖИЗНИ
Tags: вера, веселие, мысль, православие, радость, философия, христианство, церковь, человек, юмор
Subscribe

  • Христос или гражданство Израиля ?

    Оказывается и наше время осталось место для подвига

  • Вот тебе батька и воскресная школа

    Депутаты Государственной думы во втором чтении приняли законопроект «Об образовании в Российской Федерации», который позволит правительству…

  • Что ты тварь ? ...

    Экстремизмом попахивает, поэтому ноукоммент. Благо это записал такой авторитетище, что никаким совкам-космополитам, которых трясет и коряжит от слова…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments