live124578 (live124578) wrote,
live124578
live124578

Перед лицом Жизни

Перед лицом Жизни

Беседа с отцом Алексием Тимаковым – священником и врачом-реаниматологом – о смысле жизни и смысле смерти

Никита Филатов


Священник Алексий Тимаков по своей светской профессии – врач-реаниматолог и долгие годы проработал в реанимации и отделении интенсивной терапии. Какой опыт получает человек, ежедневно видя, как люди уходят из жизни и как уходят из… смерти, возвращаясь к жизни? Что там, за гробовой чертой? И как нам приготовиться… нет, не к смерти, а к жизни – вечной, истинной Жизни? Об этом – наша беседа с отцом Алексием. И конечно, мы не могли не поинтересоваться и медицинской спецификой реаниматологии.


– Отец Алексий, объясните, в чем смысл реанимации с медицинской точки зрения?

– Реанимация – это совокупность мероприятий по оживлению человека, находящегося в состоянии клинической смерти. А клиническая смерть – это остановка кровообращения и дыхания, но прежде всего кровообращения.

– А почему останавливается кровообращение? Сердце перестает работать?

– Бывает, что сердце останавливается: тук – и всё: сократилось и не разжимается. Но чаще сердце может еще работать, но кровь гнать уже не способно. В правильном ритме сердце сокращается так: сначала предсердие, потом желудочек. Но когда в сердце начинает сокращаться разрозненно каждая мышца – отдельно и несвязанно, оно вроде работает, но кровь гнать уже не может. И начинается клиническая смерть.

– Сколько может длиться клиническая смерть?

– Если не принимать никаких мер – минуты четыре. Потом идут необратимые изменения мозга, и это уже не клиническая смерть, а мозговая. А если предпринимать какие-то меры, например, сделать массаж сердца, то можно покачать кровь и поддержать ситуацию до какого-то момента.

– Скажите, а как вы, сын священника, попали в медицину?

– Вполне «по закону»: поступил в институт, закончил его. Да, я из семьи священника, и так получилось, что старший брат сразу пошел в священники, и мама уж больно нервничала по поводу священства брата – это, наверное, какую-то роль сыграло в выборе мною жизненного пути. К тому же вставал вопрос об армии… А институт давал возможность без армии получить звание лейтенанта (коим я и являюсь – сейчас уже, наверное, в глубоком-глубоком запасе). Я ничуть не жалею, что пошел в медицину. Очень люблю свое дело. Медицине я отдал 17 лет.

– И не просто медицине, а реанимации.

– Я считаю, что реанимация – это самая простая отрасль медицины.

– Самая простая?

– Конечно! Задачи – как для третьего класса: в одну трубу вливается, в другую выливается. Главное, чтобы не перелить и не вылить много. Всё! Чистая математика: считаешь – сколько влил, сколько вылилось, сколько вспотел больной и прочее. И чуть-чуть лекарств. Чуть-чуть, самую малость, чем меньше – тем лучше.

– Реаниматологи на рубеже между жизнью и смертью, видят, как люди уходят… Как это воспринимают врачи?

– Всё-таки почти все врачи циники. Это нормальная защитная реакция. И если, работая в такой острой медицине, не обрастать хоть какой-то степенью цинизма, то, наверное, быть врачом просто невозможно…

– Вы имеете в виду шуточки о смерти?

– Да, шуточки постоянные на тему отшествия человека. И они при всём том очень милые!

– Помните свою первую реанимацию? Многому приходилось учиться? Все-таки одно дело – теория, и совсем другое дело – когда перед тобой умирающий человек…

– Первым местом моего служения была больница № 81. И замечательный доктор Константин Михайлович Иванов научил меня, собственно, медицине. Первое время я под его началом работал, но недолго, где-то полгода, а потом просто рядом. И контакт с ним, возможность подойти и что-то спросить оказались очень важными. Что-то переливалось из него в меня. Но я никогда и близко не подойду к тому уровню врачевания, которым он обладал. Это был врач от Бога. И знаете, он говорил так образно: «Поначалу я просто ложился к больному в кровать». То есть вместе с больным «болел». И действительно, он слышал и чувствовал больного просто потрясающе. И это была моя первая реанимация.

– Что приходилось делать?


Непростая физически, между прочим, работа – непрямой массаж сердца, да еще и «дышать» за человека

– Откачивать больного! Непростая физически, между прочим, работа – непрямой массаж сердца, о котором я уже говорил: когда произошла остановка кровообращения, нужно, прижимая грудину к позвоночнику, заставить сердце качать кровь, выполнять насосную функцию. Несколько врачей заняты, все в мыле, в поту… Меняются: один, другой, третий… Дело трудоемкое, неблагодарное… И при этом необходимо восстановить дыхание, потому что дыхание тоже достаточно быстро останавливается. Так что качать нужно с оксигенацией (снабжением кислородом) – еще и «дышать» за человека. А так как ситуация очень острая, аппарат искусственного дыхания не успеваешь включить, поэтому – «рот в рот»: один дышит, другой качает.

Я помню: качали, качали – безуспешная реанимация. Константин Михайлович встает: «Чего мы старались-то? Душа улетела», – и форточку открывает. А это, учтите, был 1987 год, когда еще о душе говорили, сами знаете, как.

«И вдруг он понял, что Бог есть!»



Иерей Алексий Тимаков Иерей Алексий Тимаков– И через такой цинизм люди приходили к Богу?

– Большинство моих знакомых – люди верующие. Но говорить о том, что они тогда были верующими, наверное, не приходится.

Работая в те годы реаниматологом, я много со своими коллегами разговаривал, тем более что у меня все-таки база была неплохая – по тем временам, – а другие не имели вообще никакой базы – философской, религиозной… Ничего, только свои какие-то домыслы: в чем варились, тем и жили. И очень хорошо помню один разговор, который я в значительной степени спровоцировал. Было легкое дежурство, вернее даже не легкое, а никакое: ни одного больного в палате. И ко мне пришел мой коллега – молодой доктор. Моложе меня года на четыре был…

– Сколько вам было тогда лет?

– Это 1987 год. Мне было 28 лет. Так вот, этот доктор только институт закончил, причем закончил как баскетболист. А в советское время люди, занимавшиеся спортом и игравшие за институт – в баскетбол, например, – на льготных основаниях сдавали экзамены. Этот доктор – здоровый-здоровый такой лысый мужик. Да его еще, как только он пришел, сразу же сделали комсоргом больницы – соответственно, на нем обязанность советского просвещения. Конечно, к тому времени почти все на это плевали, но всё равно советская подоплека – она была советской подоплекой. Так вот, он пришел ко мне просто так, побалаболить ночью. И вот я говорю ему: «Представь себе, что ты – врач “Скорой помощи” (я-то “Скорую помощь” уже прошел) и по “закону парных случаев” (такой, уверяю вас, есть) ты получаешь два одинаковых вызова – падение с высоты. Сначала, где-то часиков в одиннадцать-двенадцать, один. Приезжаешь, восстанавливаешь ситуацию, расспрашивая очевидцев. И оказывается, что, допустим, молодой человек увидел девочку на карнизе или на подоконнике, попытался пройти по карнизу к ней, спасти – не получилось, сорвался; или пожар был, или еще что-то подобное… Короче, он упал вниз. Ты уже ничего сделать не можешь. Ты приехал, посмотрел, посострадал… К этому моменту уже подъехала бригада милиции, ты всё оформил и уехал. И, по тому самому “закону парных случаев”, в два-три часа ночи, только ты прилег на свой топчан, только протянул ноги, вдруг: «Бригада – на вызов!» Ты поднимаешься, берешь свой чемодан, едешь, и опять – падение с высоты, только теперь это ханыга, который перепутал дверь с окном. Какое у тебя будет отношение к одному трупу и к другому? Разве не разное?»

– В этом сравнении тоже есть определенная доля цинизма…

– И парень тот начал размышлять. А так как философской дисциплины у него не было никакой – а он не дурак был, он в общем-то привык думать, – он делал ошибки. Но, к его чести, когда я ему указывал на его ошибки, он возвращался и строил логическую цепочку заново. Мы с ним разговаривали, наверное, часов пять. Во всяком случае, очень-очень долго. Он «рожал» все эти построения: как, чего, почему, отчего? Во-первых, почему у него разное отношение к этим людям? Ведь ты – врач; и там, и там – падение с высоты; и там, и там ты ничего поделать не можешь. С точки зрения врача – всё одинаково, а у тебя отношение к первому – одно, а второго хочется еще ногой пнуть за то, что тот всем жизнь испортил! И тебе даже поспать не дал.


Три вещи, ради которых можно пожертвовать жизнью: любовь, творчество, истина. Все три – главные

Пришли к выводу: в одном случае – это самопожертвование, а в другом случае – саморастрата. А жизнь – такая штука хорошая! Дороже ничего не придумать. Но если ты включаешь самопожертвование как явление, оправдывающее потерю жизни, то, соответственно, надо выяснить: а что есть такое, ради чего можно жизнью пожертвовать? Он опять долго думал, краснел, пыхтел. Старался, очень хорошо старался, изо всех сил. И пришел к выводу, что, в общем-то, есть три вещи, ради которых действительно можно пожертвовать жизнью. Первое – это любовь. Это касается и войны: любой солдат умирает за мать, за отца, за ребенка, за жену… – ради любви к ним. Он готов умирать. Он не хочет, но он идет, потому что знает, что по-другому нельзя. Второй момент – это, наверное, творчество.

– Интересно!

– Да, творчество, потому что иной человек так работает, что на работе – сгорает! Вспомним И. Мечникова, который выпил холерный вибрион. Надеялся заболеть, но не заболел. Не мог понять почему, а у него просто хорошо кишки работали, и поэтому он не заразился. Представляете, какое самопожертвование! Да, опять-таки, здесь и любовь есть – ко всему человечеству вообще, но в любом случае это творческий порыв. Или как, например, люди пишут картины, стихи – они все просто входят туда, с головой. Опять-таки игра – это же момент творчества! Я помню, как однажды играл в шахматы в поезде, мне было лет десять. Отец меня потерял, серьезно! И я тогда обыграл очень хорошего мастера, хотя сам играл весьма посредственно. Я помню ту ситуацию, как я этой партией жил и дышал! Это тоже творчество, это – всё! Но я не хочу сказать, что это какой-то фанатизм, нет. Просто ты всерьез этим занят.

И последний момент – это истина. Поиск истины.

– Самое высшее?

– Нет, высшие – все три.

– Они равны?

– Одно без другого не существует.

– Очень интересная мысль!

– Что такое творчество без любви? Это Хиросима. Что такое любовь без истины?

– Жестокость какая-нибудь?

– Нет, это «любовь зла: полюбишь и козла»! Я люблю козла, а думаю, что это Иван Царевич. Ну, или Василиса Прекрасная. Я понимаю, что имею право козла полюбить. Вот козлик, пушистый такой, беленький, и я его люблю. Но не делай из него Ивана Царевича!

Так что любовь, творчество, истина – одно без другого не существует.

У Б. Пастернака великая формула: цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех. А цель любви?

– Приблизиться к Богу…

– Самоотдача! А цель поиска истины? Самоотдача! Самопожертвование, Голгофа, ребятки. Голгофа!

Но в том разговоре я не называл ничего, парень фактически сам приходил к этим категориям. Я ему чуть-чуть только, может быть, подсказывал. Вспоминали мы с ним тогда и Джордано Бруно, хотя, конечно, никакого отношения к творчеству он не имеет.

– Джордано Бруно?

– В советское время был свой шаблонный штамп представлений о творческих начинаниях… В общем, у того парня все «устаканивалось», и он понимал, что это он сам думает, что он сам к таким выводам приходит, несмотря на мою помощь. Подвоха не было. Итак, любовь, истина и творчество. Обсудили мы тогда и то, что одно без другого никак не получается. И я говорю: «Слушай, вот ты – живой человек, ты обладаешь личностным бытием. Скажи, может ли быть что-то больше, чем личностное бытие?» – «Нет». – «Вот мы с тобой выделили три категории, но мы не поставили точки над “i”, потому что возникает вопрос: а обладают ли эти три категории личностным бытием? Если они не обладают личностным бытием, то их нельзя разменивать на жизнь, потому что это будет саморастрата».

– И какая была реакция?


Если в жизни есть смысл, то есть Бог! А если Бога нет – то нет и смысла в жизни

– И он задумался. Знаете, очень было приятно и интересно наблюдать за «мордахой» человека, который приходил к факту бытия Божия. Сам. Вот он сидел и приходил к этому самому факту. По-моему, у него очки сами полезли на лысину, рот отвалился, глаза вытаращены: «Алексей Владимирович! Как же это?! Я абсолютно точно знаю, что это не так, что этого нет! Как я к этому пришел?» – «Мы с тобой, – говорю, – исходили из непроверенной посылки!» Он обрадовался: «Из какой?» «А мы в основу наших рассуждений положили, что в жизни есть смысл. Если в жизни есть смысл, то есть Бог! А если Бога нет – то нет и смысла в жизни. И одно без другого не существует». Он потух тут же, совсем потух, встал, ушел и меня месяца два или три обходил стороной.

Это как раз был 1987 год, а 1988 год – это уже другая эпоха! Это уже 1000-летие Крещения Руси. И заговорили как раз о душе, о Боге. И вдруг он ко мне приходит и говорит: «Я крестился!» И я понимаю, что это он сам выбрал. Правда, как он был разгильдяем, так он и остался разгильдяем, но это не имеет значения…

Но вот само переживание, вот этот опыт, как он сам пришел к мысли о Боге… – я до сих пор купаюсь в той ситуации, вспоминаю эту «мордаху» – комсорга, баскетболиста, начинающего реаниматолога, мальчишки еще… Он понял, что Бог есть!

Арсений Гулыга и смысл жизни



Арсений Владимирович Гулыга Арсений Владимирович Гулыга– Вы знали Арсения Гулыгу – известного философа: видели, как он уходил из жизни.

– Для меня это памятная встреча, я до сих пор поддерживаю отношения с его супругой. Не могу сказать, что они очень близкие, но раза два в год, а может, и чаще я с ней переговариваюсь. И я, еще при его жизни, подвиг ее к тому, чтобы она постилась.

Но самое главное – это, конечно, его последние слова. И не то, что сказал, а – как сказал!

Это был цинизм с моей стороны: я подошел к умирающему человеку, которого я оценил как личность. Как личность! А ему нечем было уже жить. Нечем совершенно! Такие показатели были и сахара, и давления… Но произошла адаптация организма, и он мог на этих сахарах и на этом давлении не только дышать, но еще и мыслить. И ясно-преясно мыслил! А я, честно признаюсь, попытался над ним слегка поиздеваться. Я прочел: философ. А какой мог быть философ в советское время? Марксист-ленинец. Это первое, что приходило в голову. А у меня отношение к марксистам-ленинцам, сами понимаете, какое было при моей биографии. И я так с легенькой-легенькой издевкой говорю ему: «Пора бы уж о смысле жизни задуматься! Хотя, думаю, вы этим всю жизнь занимались» – смягчил, значит. И тут он и ответил: «Я ведь этим действительно всю жизнь занимался!» И я понял, что это так и есть. Всю жизнь он как раз этим занимался – думал о смысле жизни. Всю жизнь! Именно этим! Я хорошо получил по «моське» за свою самоуверенность. И слава Богу, что получил!

– Арсений Владимирович был носителем этих трех качеств, о которых вы говорили: самоотдача, творчество и любовь?

– В отношениях с супругой, думаю, любви море было. Но я не могу об этом говорить: все-таки я не так глубоко знал этого человека. И в то время я не понимал, что он относится к уходящей плеяде русских философов. Это потом я познакомился с его книгой «Творцы русской идеи». Правда, я больше люблю русскую философию, Бердяева…

Но для меня важно не только что говорит человек, но и как говорит человек. Очень важно! Мысль изреченная есть ложь, но если прочувствованная – пожалуй, она может быть сформулирована достаточно адекватно. Вот когда двое разговаривают на одном языке, когда один настроен на волну другого, тогда, наверное, что-то возможно передать.

– Арсений Гулыга был, по вашему впечатлению, человеком, который Бога нашел?

– Я бы сказал так: он никогда Его не терял. Мне рассказывали как некий анекдот такую историю. Когда Арсений Владимирович пришел к своему учителю А.Ф. Лосеву, а Гулыга был из казаков, то есть рубаха-парень ко всему прочему, Лосев, разговаривая с ним, спрашивает: «Ты православный?» А философия советской школы не позволяла быть православным, Гулыга начал мяться… Лосев: «Ты русский?» – «Да». – «Пшёл вон, дурак! Ты православный!» Вот так было сказано. Конечно, он был не православный толком; конечно, он был человеком не церковным. Но, слава Богу, его жена все-таки вполне православный и церковный человек. Я благодарен за встречу с ним до глубины души. Светлая память ему!

«Они всё слышат, видят и понимают!»





– Вы сказали однажды, что духовная жизнь продолжается, даже если человек находится в бессознательном состоянии…

– На этом стою. И есть в моих заметочках ситуация, для меня решающая, – а правильно решил или нет, это, конечно, только суд Божий может определить.


Она была при последнем издыхании. Я вслух сказал: «Завтра приду причащать». И она дождалась!

А ситуация такая. Меня позвали причащать – а у нас тогда не было практики Кровь Христову после Литургии оставлять, – и я пошел посмотреть, в каком состоянии больная. И вижу: женщина без сознания. Я по ее показателям понял, что ей осталось жизни час или два, не больше. И я при ней вслух сказал: «Дождешься – завтра приду. Будет Кровь – причащу». Дождалась! А она ведь не могла еще день прожить – по своим физиологическим показателям не могла! Я понимаю, что, наверное, любой реаниматолог скажет: бывает всякое. Никто не знает, чем человек жив, чем он держится за жизнь, чем цепляется. Но в том случае все параметры зашкаливало, нечем было еще сутки жизнь поддерживать. И после того, как я причастил ту женщину, она буквально через час-два скончалась.

А второй случай, наверное, более показательный. И тут опять эта моя самоуверенность, чванство такое, высокомерие по отношению к другому человеку было посрамлено. Позвали причащать. Я пришел и вижу: лежит почти куча «мусора», шевелится непонятное что-то, что назвать человеком с точки зрения медицины уже сложно. Какие уж тут вопросы-ответы! Я начинаю больную соборовать, а вдруг она: «Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо!» И в какой-то момент, когда читаю покаянные строки, – она отвечает на всё вовремя и так, как надо!

И немало подобных ситуаций было. Но в том, втором случае комы не было. А в первом случае, где причастия умирающая сутки ждала и дождалась, – кома была. И я считаю, что она услышала мои слова. А что такое кома? Это тотальная арефлексия, и никакие импульсы не должны по идее проходить. И вдруг – такое!

Или вот еще случай: реанимация, качали часа два и все без толку. Я сказал «Всё! Хватит! Констатируем смерть». И вдруг слышу: бам-бам-бам – сердце заводится!

Я, конечно, понимаю, что этих примеров с научной точки зрения недостаточно, что этот мой опыт нельзя абсолютизировать ни в коем случае. Это только личное мое кредо, личная вера. Но я верю, что человек действительно слышит и понимает в любой ситуации.

В экстренной медицине, когда, как пишут журналисты, врачи работают на переднем крае борьбы за жизнь людей, происходят чудеса.

– В реанимации вообще много чудес?

– Я расцениваю это как чудо. И потому маленький сборник моих новелл называется «Чудо рядом с нами». Наверное, любой предельно рационально мыслящий человек скажет: «Нет, это совпадение». Совпадение или что другое… Тут любые объяснения можно придумать. Я просто считаю, что чудо – это когда человек откликается на зов Божий и когда Бог присутствует.

Думаю, в Священном Писании основная масса чудес – в общем-то таких естественнонаучных. Ни в коем случае не попираются законы мироздания. Просто нечто случается в данный конкретный момент в данной конкретной ситуации. Что такое, например, форсирование Иордана? Происходит землетрясение, скорее всего камнепадом перекрывается русло Иордана, что было, по-моему, даже в 1929 году, если не ошибаюсь: тогда на несколько часов был перекрыт Иордан после землетрясения. И вот спокойно весь стан переходит на другой берег, и к этому времени как раз вода пробивает себе дорогу через камни и опять Иордан полноводен. Чудо в том, что это случилось именно в нужный момент.

– В книге П. Калиновского «Переход» приводится очень много эпизодов, рассказанных и врачами, и пациентами, о том, как в состоянии клинической смерти души людей выходили из тела. Вам известны такие ситуации?

– Я не могу сказать, что у меня очень богатый опыт. Расскажу о таком вот показательном случае. Это опыт человека, которого мы очень долго откачивали, и в какой-то момент один из нас (бородатый – как он потом говорил; и действительно – бородатый) сказал: «Так, хватит!» И человек услышал эти слова! А была клиническая смерть, он был без сознания абсолютно. Более того, он еще из наркоза не вышел! И его тело ничего не могло воспринимать. Никак! И однако же он услышал: «Хватит». Как? Каким образом? Какой орган это мог сделать? Я не знаю! Видимо, он всё это видел со стороны каким-то образом, а потом решил сам вернуться. С Божией помощью, естественно. Это важный случай, но этот опыт не является каким-то доказательством. Его можно описать и как некие биохимические нарушения в коре головного мозга и т.д.

– А что скажете про «свет в конце тоннеля», который люди видят, будучи в состоянии клинической смерти?

– Уж больно универсальный этот опыт! И его универсальность вряд ли можно объяснить исключительно биохимическими нарушениями. Но мне больше нравится книга Раймонда Моуди «Жизнь после жизни». В ней собран очень большой материал.

– Эмпирически доказанный.


Больные люди отличаются от здоровых тем, что они ближе к краю потустороннего и заглянуть им туда проще

– Да, и очень много очень похожих моментов. И можно вспомнить вот еще что. Есть такое выражение: «допился до чёртиков». Понятно, что дериваты алкоголя начинают раздражать кору головного мозга… Но уж больно универсально у всех! Известно же это движение у делириков: тараканчика сбрасывают с коленки. Они их видят! Есть очень хорошая фраза у Ф. Достоевского: «Я согласен, что привидения являются только очень больным людям, но это не значит, что их нет!» Больные люди отличаются от здоровых тем, что они находятся гораздо ближе к краю потустороннего и заглянуть им туда несколько проще.

– И больные психически, и больные физически?

– Да, конечно. Всё-таки очень много именно универсального.

Не зажмуриться перед Христом



Иерей Алексий Тимаков Иерей Алексий Тимаков– Вы, я уверен, задавали себе этот вопрос: на что похожа граница перехода туда?

– Для меня – это конкретно встреча со Христом. Я об этом писал в статье «На пути к последнему Суду».

А как это почувствовать? Вот такой образ – фантастический, нереальный, но представимый: пещерный человек, потомок поколений, живущих в пещере уже несколько веков. Никогда на свет Божий не выходил. Прекрасно приспособился жить в этой пещере. Великолепно. Знает, где речку вброд перейти, где улитку со скалы снять, чтобы слопать, где карася поймать… И вот если такого человека вытащить на свет Божий в яркий полдень, то, по закону Анохина, он получит словно плетью по глазам. Будет страшная-страшная боль. Глаза-то у него есть, но они не востребованы были. Когда такой раздражитель естественного вроде бы света идет на эти естественные же анализаторы света, подобная реакция очень вероятна. И скорее всего этот человек скажет: «Пожалуйста, обратно в пещеру!» Вот мы и есть эти пещерные люди. У нас есть духовное зрение, но мы им не пользуемся – нам, оказывается, вполне достаточно наших глаз…

– Потрясающая метафора!

– Мы прекрасно приспособились к жизни в пещере. А когда мы соприкасаемся с миром горним? В молитве! Если молитва – это дыхание для души, то у нас это – дыхание через соломинку в лучшем случае. И то далеко не у всех.

Евангелие – это живая вода. Я предполагаю, что вы Священное Писание читаете, а сколько у вас знакомых, которые регулярно читают Евангелие? По пальцам посчитать можно, да? Исповедь – это баня для души, причастие – пища: вот наши духовные ориентиры. Самые простые, самые элементарные. Стояние в церкви, в храме Божием… А основная масса нашего общества этого лишена. Еще добрые дела. Всё это то, что хоть как-то нам позволяет разглядеть мир горний. Конечно, только как-то, только чуть-чуть.

И продолжая эту пещерную аналогию: это же не просто пещера – это же лабиринт… Я могу по подземной речке пройти, и за 137-м поворотом ее начнет зайчик иногда падать на стенку. Я буду регулярно приходить и смотреть на этого зайчика. Мои глаза начнут чуть-чуть что-то различать. А если я еще, положим, поворотов 50 пройду, то уже начнется игра света и тени. Вот это и есть наши добрые дела и всё, о чем я говорил выше. Наше духовное восприятие.

А когда я умру, то встану перед Христом. И будет Свет. Скорее всего – нестерпимый, скорее всего я зажмурюсь. И далеко не факт, что я скажу: «Я хочу быть с Тобой». Несмотря на то, что я – священник, что я у Престола Божия стою… Конечно, это никакие не гарантии, потому что это действительно внутренний опыт человека.

– Царствие Божие внутри.

– Да. Соответствую ли я этому или нет, я не знаю. И никто этого сказать не может. Я могу это сказать про А. Гулыгу, который действительно встал перед Христом. «Я этим всю жизнь занимался». И я понимаю, что он шел к этому.

– И он сможет.


Бог хочет спасти каждого, но вот вопрос: сможем ли мы вынести свет Христов? Не зажмуримся ли?

– Да, и он сможет! И он выдержит этот свет. Выдержит и пойдет дальше. А ведь ни в храм не ходил, никакой христианской жизни не вел… Вспомним еще и разбойников у Распятия. Тот, что был разумным, смог увидеть свет Христов. А второй-то не смог! Второй продолжал поносить Спасителя. Ему свет Христов не виден был. Один заметил, другой не заметил. Почему? Я не знаю. Что позволило этому благоразумному разбойнику вдруг одуматься и опомниться? Что он успел пережить на кресте, и почему так залюбовался Христом, в прекрасном смысле слова восхищён был им? И этот момент учит человека благоговению. Благоговейное отношение ко всему – и мы потихонечку-потихонечку начинаем воспринимать мир горний. Для того, чтобы не ослепнуть при встрече с Христом.

А в том, что Бог хочет каждого спасти, у меня нет никаких сомнений, но вот вопрос: сможем ли мы соответствовать?..

– А что бы вы могли посоветовать людям, у которых родственники прошли через реанимацию?

– Причащаться. Причащаться почаще, конечно! На покаяние и на причастие вот это приводит. Но только неформально. Но как это сделать – не знаю.

Со священником Алексием Тимаковым
беседовал Никита Филатов

10 июня 2016 г.
Tags: Бог, Христос, вера, мысль, православие, христианство, церковь
Subscribe

  • И эти люди ?

    И эти люди запрещали нам приходить на Пасху в храмы? Они де беспокоились о нашем и вашем здоровье Фото с напряженного отчетно-выборного…

  • Сказ о том как чиновники бедняков поддерживали

    И сказал товарищ Обнуленный о поддержке одиноких родителей "необходимо предоставить дополнительные меры поддержки одиноким родителям. Так, с 1 июля…

  • Такая вот демократия

    Забавно, что при развитой демократии и типа свободы слова для каждого, могло родится всем известное изречение про религию. Хотя, если поменять…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments